Вернуться к Память

Русские предания

Емельян Пугачев заявляется в село

Про Пугачева у нас много дедушка знал. Рассказывал бывало все. Как сойдутся круг его, — он и пойдет, и пойдет... А его дед (как уж он мне-то теперь?) пастухом был, когда Пугачев к нам в село заявился. У речки, значит, встретил его со стадом, двое конных подъехали. «Чье, мол, стадо?» — «Мирское», говорит. «Ну, а барин у вас кто, обижает, мол, вас? Бай нам, мол, все, как есть...» — «Не могу, мол, знать, мы, мол, его не видим». А барин-то и не жил там — в экономии: все по заграницам катался да по столицам. Ну, приказчика главного, того пугачи с собой забрали. У нас старики есть, — они лучше про это знают.

Об управителе, списывавшем песни о Пугачеве

А то еще перед войной был у нас управитель имения старичок. Ну, вот любил песни слушать. Баб, бывало, призовет, — пойте, мол! Я, мол, люблю песни. Ну, и поют... Были девки, старухи. Сами к нему ходили петь. Тут и про Пугачева пели. Ну, я этих не помню. И он — ничего, — баранок им надает в фартуки, орехов, конфетов — ребятишкам. Говорили, он эти песни списывал.

Предание о взятии Емельяном Пугачевым города Алатыря

О взятии Пугачевым города Курмыша и Алатыря народное предание рассказывает одинаково, хотя исторически это не точно. Народ сообщает, что самозванец взял город Алатырь с бою, окружив его со всех сторон казаками, которые полезли на стены крепости и скоро ворвались в город, потому что многие из жителей помогали им взбираться на укрепления. Храбрым и главным защитником Алатыря был наместник его Бердо, который и поплатился за свою отвагу и смелость жизнью; а бояре, проживавшие в городе, зная о злобе против них Пугачева, оставили Бердо одного с гарнизоном и разбежались по отдаленным своим деревням.

Взяв Алатырь, самозванец торжественно въехал в город на белом коне, с вострой саблей в правой руке, богато наряженный и окруженный разукрашенной многочисленной свитой. Духовенство всем собором встретило его с иконами и хоругвями у городской, заставы, и со всех церквей лился колокольный звон; приняв от именитых горожан хлеб-соль, Пугачев направился к главному храму. Отслужили благодарственный молебен за здравие и спасение государя, и громогласно возгласили певчие многолетие царю Петру Федоровичу. Затем дьякон прочитал с амвона манифест высочайший православным христианам, и началась поголовная присяга жителей на подданство императору, а не царице.

В это время Пугачев отрядил молодцов разбить винный подвал и угощать народ на царский счет. «Пейте, говорит, детушки, за царское здоровье, на радостях, до отвалу». Вместе с посланцами много прибежало складчиков из горожан, живо разбили казенный подвал и выкатили бочки; чтобы скорее достать вина, они начали выбивать дно поленьями: как хлопнут по бочке, так и потечет вино под гору к реке Суре. Ручьями текло вино, а все охотники до выпивки подставляли шапки, черпали под горой и пили вдоволь, сколько душа примет. После всеобщей попойки разбрелся народ по всем окрестным селам и забунтовал от имени царского.

Когда происходило это угощение войска и населения местного, Пугачев потребовал к себе храброю наместника г. Алатыря — Бердо. «Как ты смел не пускать царя Петра Федоровича в свой город, который ему достался по наследству от блаженных предков?» — закричал при народе самозванец. «Царя Петра III нет в живых, — отвечал храбрый Бердо, — а управляет теперь русским государством его супруга, императрица Екатерина II». — «Значит, ты веруешь и повинуешься бабе и подчиняешься боярским прихотям? Бояре завладели царицей совсем — и ты за ними! Ребята, он непригоден нам, пустите его рыбу ловить».

Разумеется, казаки тотчас увели наместника и утопили в Суре-реке.

Недалеко от этой реки, в Алатыре, показывают курган, в котором похоронены, как говорят, защитники города и убитые по взятии его Пугачевым.

Предание о захвате и казни Емельяна Пугачева

Сказывали тогда, что Пугач-то был колдун и проклятой, отступник от бога, от отца и от матери и самозванец: выдал он себя за царя Петра Федоровича. А он был простой казак уральской. Тогда же пронесся слух по Саратову, что по приказу царицы послан был генерал из немцев, с войском, догнать Пугача. Пугача догнали с вольницей у Царицына, в Заволжьи (а вольница-то видит — дело плохо, кто куда попало и разбежались; которых, сказывают, и переловили), и заковали Пугача в цепи, посадили в железную клетку и повезли к Москве. В каком-то городе одна барыня услыхала, что Пугача поймали и везут в клетке. Боярыня то и захотела повидать Пугача; приходит и видит сидящего Пугача в клетке железной и говорит: «Ты, проклятый, моего мужа повесил...» А Пугач отвечает, да как тряхнет цепями, да клетку зашатает и молвит: «Если бы я был на воле, я и тебя бы повесил». Боярыня-то испугалась, упала возле клетки, да и богу душу и отдала. Сказывали потом, что привезли Пугача в Москву и, по приказу царицы, пятерили: сперва отрубили руку, потом ногу, потом еще ногу и голову. Хоть и был колдун Пугачев, а сорокой не прикинулся и не выскочил в трубу. А генерал-то из немцев небось не боялся колдуна, посадил небось и колдуна в железную клетку, да и заковал в цепи. Сказывают, в Немеции-то колдунов этих не водится, только у нас много на Руси.

Предания о пугачевщине в записи П.И. Якушкина

— Да вот, хоть Пугача взять...

— Тоже богатырь был?

— Тоже воитель был храбрый.

— Кто ж этот Пугач был?

— Говорю, воитель храбрый, простой казак, наш донской, а по прозвищу Емельян Пугачев — храбрый воитель, только пил уж очень крепко.

— Не так давно: моя бабушка его видеть не видела, а слышать слышала его речи... на пол аршина от него была, и того меньше, а видеть не видала! — прибавил казак Зеленая шуба1.

— Как так?

— А вот как: бабушка моя взята из Дубовки; когда под Дубовку подходил Пугач, бабушка моя была девка на выданье, женихи уж сватались, сватов засылали, да у ней еще сестра была. Как прослышал их отец, а мой, выходит, прадед, взял обеих дочерей и посадил под пол, а сам с попами в ризах, с иконами, со всеми казаками, да с колокольным звоном и пошли навстречу Пугачу. Пугач ничего. Спросил, где все начальники. Прадед вошел к нему с хлебом с солью. «Все разбежались», — говорит прадед. Пугач принял. «К тебе в гости, атаман, приехал», — сказал Пугач, а прадед ему в ноги большим поклоном поклонился. Приехал Пугач к прадеду верхом; лошадь, бабушке говорили, вся разубранная... вошел в избу, старым крестом перекрестился; сел за стол, велел подать водки, так всю ночь и прогулял со своими ребятами, и прадеда с собой посадил... Бабушка часто любила про Пугача рассказывать... Сама его не видала: она с сестрой всю ночь просидела под полом, а что слышала и что люди ей говорили, бывало, нам, покойница и рассказывает...

— И много бабушка ваша рассказывала?

— Сама-то она почесть Пугача-то и не слыхала: целые сутки под полом дрожмя продрожала; ей было только про свою душу помнить, а после что от людей слышала, она и рассказывала нам; мы еще тогда ребятишками были.

— А зверь был этот Пугачев?

— Нет, человек был добрый! Разобидел ты его, пошел против него баталией... на баталии тебя в полон взяли; поклонился ты ему, Пугачеву, — все вины тебе отпущены и помину нет... сейчас тебя, коли ты солдат, — а солдаты тогда, как девки, косы носили, — сейчас тебя, друга милого, по-казацки в кружок подрежут, и стал ты им за товарища... Добрый был человек: видит, кому нужда, сейчас из казны своей денег велит выдать, а едет по улице — и направо и налево пригоршнями деньги в народ бросает... Придет в избу — иконам помолится, старым крестом, там поклонится хозяину, а после сядет за стол. Станет пить — за каждым стаканчиком перекрестится. Как ни пьян, а перекрестится... Только хмелем зашибался крепко!..

— Ну, а кто пойдет супротив его, возьмут кого в полон, а тот не покоряется, — тогда что?

— Тогда что: кивнет своим, — те башку долой те и уберут. А коли на площади или на улице суд творил, там голов не рубили, там, кто какую грубость или супротивность окажет, тех вешали на площади тут же. Еще Пугач не выходил из избы суд творить, а уж виселица давно стоит. Кто к нему пристанет, ежели не казак, — по-казацки стричь, а коли супротив его, — тому петлю на шею... Только глазом мигнет, молодцы у него приученые... глядишь, уж согрубитель ногами дрыгает...

Пугач и Салтычиха

Когда поймали Пугача и засадили его в железную клетку, скованного по рукам и ногам в кандалы, чтобы везти в Москву, — народ валма-валил и на стоянки с ночлегами и на дорогу, где должны были провозить Пугача, — взглянуть на него; и не только стекался простой народ, а ехали в каретах разные господа и в кибитках купцы.

Захотелось также взглянуть на Пугача и Салтычихе. А Салтычиха эта была помещица злая-презлая, хотя и старуха, но здоровая, высокая, толстая и на вид грозная. Да как ей не быть было толстой и грозной: питалась она — страшно сказать — мясом грудных детей. Отберет от матерей, от своих крепостных, шестинедельных детей, под видом, что малютки мешают работать своим матерям, или другое там для виду наскажет, — господам кто осмелится перечить? И отвезут-де этих ребятишек куда-то в воспитательный дом, а на самом-то деле сама Салтычиха заколет ребенка, изжарит и съест.

Дело было под вечер. Остановился обоз с Пугачом на ночлег; приехала в то же село или деревню и Салтычиха: дай-де и я погляжу на разбойника-душегубца, не больно-де я из робких. Молва уже шла, что когда к клетке подходил простой народ, то Пугач ничего не разговаривал; а если подходили баре, — то сердился и ругался. Да оно и понятно: просто черный народ сожалел о нем, как жалеет о всяком преступнике, когда его поймают и везут к наказанию, — тогда как, покуда тот преступник ходил по воле и от его милости не было ни проходу пешему, ни проезда конному, готов был колья поднять, — сожалел по пословице: «лежачего не бьют»; а дворяне более обращались к нему с укорами и бранью: «что-де, разбойник и душегубец, попался!..» Подошла Салтычиха к клетке; лакеишки ее раздвинули толпу. «Что, попался разбойник?» — спросила она. Пугач в ту пору задумавшись сидел, да как обернется на зычный голос этой злодейки и, — богу одному известно, слышал ли он про нее, видел ли, или просто-напросто не понравилась она ему зверским выражением лица и своей тушей, — да как гаркнет на нее; застучал руками и ногами, индо кандалы загремели; глаза кровью налились: ну, скажи, зверь, а не человек. Обмерла Салтычиха, насилу успели живую домой довезти. Привезли ее в именье, внесли в хоромы, стали спрашивать, что прикажет, а она уже без языка. Послали за попом; пришел батюшка; видит, что барыня уж не жилица на белом свете, исповедовал глухою исповедью; а вскоре Салтычиха и душу грешную богу отдала. Прилетели в это время на хоромы ее два черные ворона... Много лет спустя переделывали дом ее и нашли в спальне потаенную западню и в подполье сгнившие косточки.

Пугачев в селе Старом Урайкине

В Самарской губернии, Ставропольского уезда, в селе Старом Урайкине, побывал Пугач и с помещиками обращался круто: кого повесит, которого забором придавит (приподымет забор, голову помещичью сунет под него, да и опустит забор на шею). Была в Урайкине помещица Петрова, до крестьян очень добрая (весь доход с имения с ними делила); когда Пугач появился, крестьяне пожалели ее, одели барыню в крестьянское платье и таскали с собой на работы, чтобы загорела и узнать ее нельзя было, а то бы и ей казни не миновать от Пугача.

Пугачев на Соколовой горе

— Накануне второго спаса вышла я с пирогами утром рано, уставила скамейку и покрикиваю: «Пирогов с начинкою, масляных горячих, отведайте, молодцы, молодушки и малые ребята». Подходят ко мне человек пять, такие урванцы, что не много встретишь, говорят, где, дескать, бояре проживают? Мы, дескать, посланные царские слуги. Меня — как иголки от их слов по шкуре закололи, — что, думаю, делать? Люди они, по-видимому, недобрые. Отвечаю им: «Не знаю, молодцы». — «Как не знаешь? Ты, дескать, торгуешь, здешняя, стало — скрываешь». Один из них как толкнет меня. «Ахти, — говорю, — что ты, окаянный пострел?» — «Как пострел? Я, дескать, царский слуга». Давай меня трепать, отняли корчагу, вырвали кошель с деньгами и полетели на Соколовую гору. Плакала я, плакала, а помочь горю нечем, — я к этому старичку (указав на Острякова2), — он в то время был молодец молодцом. Совета не подал, говорит: «Не до тебя, дескать, Вахромеевна. Пугач около Саратова, а его разбойники грабят и буйствуют». Так и быть, молчу: ни денег, ни корчаги. На самый второй спас утром пришел на Соколовую гору Пугач, с ним ехало народу видимо-невидимо. Пугач ехал верхом на белой лошади, на нем была высокая, пушистая шапка, чапан синий, шаровары и бекешка с золотом; вокруг него были верховые с саблями и ружьями; позади везли пушки. Перед обеднями поставили палатки и виселицы. Слышу, из тюрьмы колодников выпускают; думаю себе: неспроста милости дают, дай дойду. Собралась с духом, да и туда. Помню, как сейчас: около палатки Пугача собрались казаки, посадские, сам Пугач ходит по народу. Я ему в ноги, и молвила, что, дескать, обидели меня его слуги. Он сказал: «Не плачь, помогу», и велел отдать мне деньги. Конный вынес из палатки пригоршни медных денег и высыпал мне в передник. Слава богу, думаю себе, потихоньку вышла из толпы, да, сколько было силы — бежать с горы.

При мне к Пугачу на гору привели барыню и двух дочерей, связанных. Пугач на них кричал, грозил повесить за то, что барыня укрыла мужа своего, а дети не сказывали, где отец, которого Пугач намерен был повесить. Дочери так плакали голосом, упрашивали Пугача отпустить их, что одна из них упала замертво. Пугач умилостивился, приказал отвести всех в дом и сказать отцу, что, дескать, не за покорность его, а за слезы детей милость дает.

Примечания

1. Один из спутников Якушкина, участник общей беседы.

2. Сосед рассказчицы.